Семёнова-младшего провели на 3-й этаж, где находилась спальня мальчиков.

— Ну вот, хозяйствуй! сказал домоуправ, поглядев на большую кровать, деревянную тумбочку и коврик. В воскресенье пойдём в больницу деда навещать, расскажешь.

Прошла неделя, за ней ещё две. Каждое воскресенье ходил в больницу

Семёнов-младший. Уже с субботнего вечера он обязательно оставлял для деда кусок домашнего пирога и здесь, в больнице, сидя на кровати, ел его вместе с дедом, рассказывая об интернатских новостях.

— У нас, знаешь, деда, на каждой лестнице через пять ступенек цветы стоят.

— Красиво, должно быть.

— Да не для красоты вовсе. Воспитательница говорит, что мы всё живое с детства любить должны. Вот бежит мальчик, перепрыгивая через ступеньки. Задел горшок, разбил. Цветок погиб. А он ведь живой. Жалко цветка, так и к животным. У нас там целый живой уголок.

— Ишь ты! Придумали. Хорошо-о! крякал дед, довольно глядя на внука. Я вот скоро приду домой, мы с тобой собаку заведём. Пойдём на птичий рынок голубей купим и собаку.

— Он, деда! только и вымолвил с восторгом Семёнов-младший.

Но прошли месяцы. Дед давно выписался из больницы, а в своём подвале коротал длинные вечера одни. Пробовал он внука брать на неделю домой. Внук грустил, а по вечерам вместо урока из дощечек, пластилина и песка всё строил, строил, изредка с укором глядя на деда. Дед сначала злился на интернат, воспитателя, а потом стал ненавидеть дом, в котором родился, дом, в котором жильём ему был подвал. Подвал не ровня громаде-интернату. Вот внук и тянется туда… Сидит в подвале с дедом, а сам всё дом строит, где подвала нет. Поди объясни ребёнку, что дому подвал необходим, не станет слушать.

Да и зачем объяснять: пусть живёт светло, радостно в интернате. Горько было, одиноко Семёнову-старшему у себя одному коротать зимние будни.